Неточные совпадения
Троица
приходит и сотворяет
обитель в душе исполняющего заповеди.
— Ишь что сказал! — воскликнул отец Израиль. — А разве неизвестно тебе, что к отцу Софронию богомольцы частенько за благословеньем
приходят.
В две-то недели сколько, ты полагаешь,
обитель от того получит?.. Мне от отца казначея проходу не будет тогда. Так али нет, отец Анатолий?
Приходил и
в обитель, однако Фленушка с ним и
в разговор не вступила, сказала, слышь, слова два, да тем и кончила.
Пока у хозяйки с гостьей шли разговоры про Манефину
обитель, воротилась с самоваром и чайным прибором Даренушка,
в то же время Аннушка
пришла из задней избы с яичницей. Дарья Сергевна с хозяйкой и ее дочерьми села за чай.
— Прощайте, Семен Петрович, — сказала ему она. — Ермолаю Васильичу и всем домашним его поклонитесь от меня и ото всей нашей
обители. Скажите им, что мы всегдашние их молитвенники. А ответ сегодня же вам
пришлю. Только насчет будущего времени, прошу я вас, у матери Таисеи и ни
в какой другой
обители не останавливайтесь, а случится приехать
в наш скит, взъезжайте к Ермилу Матвеичу, иконнику. Строго об этом накажу и матери Таисее и прочим игуменьям. Прощайте, Семен Петрович, всякого вам благополучия.
Без мала до самой полночи толковало сходбище на обширном дворе Манефиной
обители. Судили-рядили, кто бы такой мог выкрасть Прасковью Патаповну. На того думали, на другого, о московском после
в голову никому не могло
прийти. Вспомнили, однако, про него. Мать Виринея первая хватилась благоприятеля.
Тогда же
пришла на Каменный Вражек Манефа Старая. Была она из купеческого рода Осокиных, города Балахны, богатых купцов, имевших суконную фабрику
в Казани и медеплавильные заводы на отрогах Урала. Управляющие демидовскими заводами на Урале были ей также свойственники. Когда Осокины стали дворянами, откинулись они от скита раскольничьего,
обитель обедняла, и
обитель Осокиных прозвалась
обителью Рассохиных. Бедна и скудна была, милостями матери Манефы только и держалась.
— На самоё бы надо взглянуть, да ходу мне
в вашу
обитель нет… Ну — не беда: дам я тебе корешков да травок, зашей ты их
в какую ни на есть одежу Марьи Гавриловны, да чтоб она про то не знала, не ведала… Всего бы лучше
в рубаху да поближе к вороту… А станешь те травы вшивать, сорок раз «Богородицу» читай. Без того не будет пользы… Ну вот и
пришли…
— Что ж рассказать-то? Старость, дряхлость
пришла, стало не под силу
в пустыне жить. К нам
в обитель пришел, пятнадцать зим у нас пребывал. На летнее время, с Пасхи до Покрова, иной год и до Казанской,
в леса удалялся, а где там подвизался, никто не ведал. Безмолвие на себя возложил,
в последние десять лет никто от него слова не слыхивал. И на правиле стоя
в молчании, когда молился, губами даже не шевелил.
А как у нас отчитает, то мы
пришлем в вашу
обитель еще приношение по силе возможности.
Было немало и молодого, как я, народу: тогда
в Лаврентьеву
обитель юноши из разных сторон
приходили, да управят души свои по словеси Господню.
Мать София не выходила еще из Манефиной кельи, но сироты, уж Бог их знает как, проведали о предстоящей раздаче на блины и на масло,
пришли к заутрене и, отслушав ее, разбрелись по
обители: кто на конный двор, кто
в коровью избу, а кто и
в келарню, дожидаться, когда позовет их мать игуменья и велит казначее раздать подаянье, присланное Патапом Максимычем.
Засуетились по кельям… «С матушкой попритчилось!.. Матушка умирает», — передавали одни келейницы другим, и через несколько минут весть облетела всю
обитель… Сошлись матери
в игуменьину келью,
пришла и Марья Гавриловна. Все
в слезах,
в рыданьях. Фленушка, стоя на коленях у постели и склонив голову к руке Манефы, ровно окаменела…
— Встань, — повелительно сказала Манефа. — Старость твою не стану позорить перед всею
обителью… На поклоны
в часовне тебя не поставлю… А вот тебе епитимья: до дня Пятидесятницы — по тысяче поклонов нá день. Ко мне
приходи отмаливать — это тебя же ради, не видали бы. К тому же сама хочу видеть, сколь велико твое послушание… Ступай!
В своей-то
обители толковали, что она чересчур скупа, что у ней
в подземелье деньги зарыты и ходит она туда перед праздниками казну считать, а за стенами
обители говорили, что мать Назарета просто-напросто запоем пьет и, как на нее
придет время, с бочонком отправляется
в подземелье и сидит там, покаместь не усидит его.
Когда начиналась
обитель Манефина, там на извод братчины-петровщины на Петров день годовой праздник уставили. С той поры каждый год на этот день много сходилось
в обитель званых гостей и незваных богомольцев. Не одни старообрядцы на том празднике бывали, много
приходило и церковников. Матери не спрашивали, кто да откуда, а садись и кушай. И люб показался тот обычай деревенскому люду…
«Сидя на берегу речки у самого мельничного омута, — рассказывала Измарагда, — колдунья
в воду пустые горшки грузила; оттого сряду пять недель дожди лили неуёмные, сиверки дули холодные и
в тот год весь хлеб пропал — не воротили на семена…» А еще однажды при Тане же
приходила в келарню из
обители Рассохиных вечно растрепанная, вечно дрожащая, с камилавкой на боку, мать Меропея…
И разошлись. Бойко прошел Самоквасов
в обитель Бояркиных, весело прошла пó двору Фленушка, но,
придя в горницу, заперлась на ключ и, кинувшись ничком
в постелю, горько зарыдала.
На Каменном Вражке
в ските Комарове, рядом с Манефиной
обителью, Бояркиных
обитель стояла. Была мала и скудна, но, не выходя из повелений Манефы, держалась не хуже других. Иногородние благодетели деньги и запасы Манефе
присылали, и при каждой раздаче на долю послушной игуменьи Бояркиных, матери Таисéи, больше других доставалось. Такие же милости видали от Манефы еще три-четыре во всем покорные ей
обители.
— Нашего брата, странника, на святой Руси много, — продолжал Пименов, —
в иную
обитель придешь, так даже сердце не нарадуется, сколь тесно бывает от множества странников и верующих. Теперь вот далеко ли я от дому отшел, а и тут попутчицу себе встретил, а там: что ближе к святому месту подходить станем, то больше народу прибывать будет; со всех, сударь, дорог всё новые странники прибавляются, и
придешь уж не один, а во множестве… так, что ли, Пахомовна?
— Когда же сравнить можно! да ты послушай, сударь,
в моей одной
обители что девок было, и всё от богатых отцов, редконькая так-то с улицы
придет.
—
В настоящее время,
пришедши в преклонность моих лет, я, милостивый государь, вижу себя лишенною пристанища. А как я, с самых малых лет, имела к божественному большое пристрастие, то и хожу теперь больше по святым монастырям и
обителям, не столько помышляя о настоящей жизни, сколько о жизни будущей…
— Нет, ты расскажи-ка барину, как она пришла-то к вам, то есть к тебе
в обитель; вот ты что расскажи.
Наконец
в один день
пришел он
в обитель и сказал твердо настоятелю: «Теперь я готов.
— И быть бы мне монахом, черной божьей звездой, — скороговоркой балагурил он, — только
пришла к нам
в обитель богомолочка из Пензы — забавная такая, да и сомутила меня: экой ты ладной, экой крепкой, а я, бает, честная вдова, одинокая, и шел бы ты ко мне
в дворники, у меня, бает, домик свой, а торгую я птичьим пухом и пером…
Из роду Отрепьевых, галицких боярских детей. Смолоду постригся неведомо где, жил
в Суздале,
в Ефимьевском монастыре, ушел оттуда, шатался по разным
обителям, наконец
пришел к моей чудовской братии, а я, видя, что он еще млад и неразумен, отдал его под начал отцу Пимену, старцу кроткому и смиренному; и был он весьма грамотен: читал наши летописи, сочинял каноны святым; но, знать, грамота далася ему не от господа бога…
Скажи, что делать мне?” Исступленный, я предлагаю ей свою руку, своих приятелей, решаюсь отправиться с ними к Троице, пока войска туда еще не
пришли, даю клятву проникнуть
в обитель до Петра.
Теркин пристально вглядывался
в их лица, поступь, одежду, выражение глаз, и ему через пять минут стало досадно: зачем он сюда
пришел. Ничего не говорили ему эти иноки и послушники о том, зачем он приехал
в обитель подвижника, удалившегося много веков назад из суетной жизни именитого человека, боярского рода,
в дебри радонежские, куда к нему
приходили князья и воители за благословением и вещим советом
в годины испытаний.
И когда
придет на тот свет, связанный по рукам и по ногам, когда возьмут его, чтобы бросить
в смолу кипучую, господи, скажет он, я хотел к тебе
в обитель твою, а меня не пустил раб твой Василий: он связал меня по рукам и ногам, он кидает меня
в огнь вечный; свяжи его со мною, ввергни его
в огонь со мною.
— А надо бы нам стенки-то подкрепить, — точно бредила игуменья. — Ох, как надо! И ворота вон совсем развалились… Башенки прежде на углах-то стояли, когда орда
приходила. Когда Алдар-бай с башкирью набегал, так крестьяне со всех деревень укрывались
в Дивьей
обители… Тоже и от Пепени с Тулкучарой… под самые стены набегала орда, и господь ущитил.
Это было началом, а потом пошла стрельба на целый день. Ввиду энергичной обороны, скопище мятежников не смело подступать к монастырским стенам совсем близко, а пускали стрелы из-за построек Служней слободы и отсюда же палили из ружей. При каждом пушечном выстреле дьячок Арефа закрывал глаза и крестился. Когда он
пришел в Дивью
обитель, Брехун его прогнал.
Так шайка и не могла взять монастыря, несмотря на отчаянный приступ. Начало светать, когда мятежники отступили от стен, унося за собой раненых и убитых. Белоус был контужен
в голову и замертво снесен
в Дивью
обитель. Он только там
пришел в себя и первое, что узнал, это то, что приступ отбит с большим уроном.
Братию вывел из затруднения келарь Пафнутий, который вечером вернулся от всенощной из Дивьей
обители. Старик
пришел в одном подряснике и без клобука. Случалось это с ним, когда он
в Служней слободе у попа Мирона «ослабевал» дня на три, а теперь келарь был чист, как стеклышко. Обступила его монашеская братия и немало дивилась случившейся оказии.
Я
приходил в прекрасное настроение духа, совсем не похожее на то,
в каком я явился
в греческую
обитель, — и замечал, что то же самое происходило и с моим хозяином, который сначала молчал и как будто тяготился мною, а теперь сделался очень приветлив и даже очень говорлив.
—
Придите ко мне, — воскликнул я, —
придите ко мне вы все, ушедшие от той жизни: здесь,
в тихой
обители, под святым покровом железной решетки, у моего любвеобильного сердца, вы найдете покой и отраду. Возлюбленные мои чада, отдайте мне вашу печальную, исстрадавшуюся душу, и я одену ее светом, я перенесу ее
в те благостные страны, где никогда не заходит солнце извечной правды и любви!
Не прошло трех ночей, как высокий курган
Воздвигся с крестом и чалмой,
И под ним тот пришлец из восточных стран
Зарыт — но не силой земной!
И с тех пор, каждый год, только месяц взойдет,
В обитель приходит мертвец,
И монахам кричит (так молва говорит),
Чтоб крестили его наконец!..
Любить бога было для него потребностью и высшим удовольствием, и он любил его во всем, что отражает
в себе бога и делает его и понятным, и неоцененным для того, к кому он
пришел и у кого сотворил себе
обитель.
— Все зависит от того, какие требования от жизни, — спорил брат Ираклий. — Богатому жаль корабля, а нищему кошеля… Вот богатому-то и умному и трудно быть счастливым. Вот вы, например — я уверен, что вы были очень богатым человеком, все вам надоело и вот вы
пришли к нам
в обитель.
— Ты бы выбросил эту дрянь, — советовал игумен, когда по делу
приходил в келью Ираклия. — Не подобает для
обители…
— А если я
приду к вам
в обитель, меня примут?
— Вы почти угадали, хотя и не совсем. Относительно я и сейчас очень богатый человек, но
в обитель пришел не потому, что пресытился богатой жизнью.
Вернувшись
в обитель с своей куклой, Половецкий целых три дня не показывался из своей комнаты. Брат Павлин
приходил по нескольку раз
в день, но дверь была заперта, и из-за неё слышались только тяжелые шаги добровольного узника.